Между протестом и неопределенностью

Протестное движение в Иране, вспыхнувшее на фоне обвала курса риала, постепенно сходит на нет. Однако это затухание отнюдь не означает разрешения кризиса. Скорее всего, речь идет о результате масштабного подавления, развернутого иранскими властями.

Для подавления протестов были брошены отборные подразделения силовых структур, применены методы, в результате которых, по разным оценкам, погибли от сотен до нескольких тысяч человек. Одновременно прошли массовые аресты, заблокирован интернет, введены ограничения на работу СМИ, активизированы системы слежения, включая дроны и цифровой мониторинг. Судебные органы возбудили тысячи уголовных дел, а руководство судебной системы публично требует быстрых и суровых приговоров, включая длительные сроки заключения и смертную казнь.

Так считают в Тегеране

В логике иранского руководства такая жесткость воспринимается как необходимое условие выживания государства. В Тегеране считают, что отказ от силового подавления означает потерю контроля над процессом и запуск сценария окончательного краха системы, который интерпретируется не как смена власти, а как угроза самой государственности. Именно в этом контексте постоянно проводится параллель с Ливией, Сирией и Йеменом – странами, где внутренние кризисы, усиленные внешним вмешательством, привели к разрушению централизованной власти, фрагментации территории и превращению государств в пространства хронической нестабильности и внешнего влияния.

Характерно, что иранские власти рассматривают именно внешний фактор как ключевой триггер нынешних протестов – будь то последствия ужесточения санкционного режима против Исламской Республики или прямое вмешательство внешних игроков, прежде всего США и Израиля, во внутриполитические процессы с целью свержения действующей власти и приведения к управлению более лояльных и управляемых политических сил.

Как все начиналось

В то же время протестное движение в Иране невозможно свести лишь к внешнему воздействию. Оно формировалось и развивалось на протяжении многих лет, проходя через несколько этапов эволюции, в которых внешний фактор чаще выступал фоном, а не первопричиной. Начиная с «зеленого движения» 2009 года, через «дейские протесты» 2017-2018 годов, «бензиновые протесты»-2019, волну «Женщина, жизнь, свобода» после гибели Махсы Амини и до нынешних выступлений, вызванных обвалом риала, иранский протест последовательно накапливал социальную и политическую энергию. Хотя в основе этих волн почти всегда лежали социально-экономические причины, каждая из них со временем приобретала ярко выраженный политический характер и оказывала все более глубокое влияние на общественно-политическую динамику страны.

Под воздействием санкций, деградации системы социальной поддержки, коррупции, непотизма и засилья силовых структур доверие значительной части общества к режиму оказалось серьезно подорванным. Репрессии не устраняют этот процесс, а лишь временно сдерживают его внешние проявления. С каждой новой волной протестов круг недовольных расширяется, а лозунги становятся все более радикальными – от требований социального характера к открытому оспариванию самой системы.

Былое и думы

При этом Исламская Республика помнит и другие времена. В первые годы после революции режим обладал реальным запасом общественной легитимности, основанной не только на идеологии, но и на обширном социальном пакете – своеобразном контракте между государством и обществом. После десятилетий произвола шахской власти новая система воспринималась как более справедливая и ориентированная на интересы народа. Расширение доступа к образованию и здравоохранению, развитие инфраструктуры в сельских районах, социальные трансферты и базовые гарантии формировали ощущение включенности в общий проект и обеспечивали устойчивую лояльность значительной части населения.

Однако со временем эта модель все хуже адаптировалась к изменяющейся социальной реальности. Глобализация, интернет, рост мобильности и доступ к зарубежному образованию изменили структуру и ожидания иранского общества. Городской средний класс и молодежь все чаще ориентируются на иные модели поведения, ценности и жизненные стратегии, вступающие в противоречие с существующими порядками. Это породило не только социальный, но и поколенческий разрыв: молодые иранцы, не помнящие шахской эпохи и не разделяющие революционных нарративов старших, все больше стремятся к свободе, социальной мобильности и возможности самим определять свое будущее.

Что дальше?

Сокращение уровня жизни и ухудшение экономических условий ускорили размывание старого социального контракта. Он формально продолжает существовать, но все слабее выполняет функцию легитимации власти. Новый же эффективный контракт режим предложить не в состоянии. Реформаторские силы пытаются адаптировать систему к новым реалиям и запросам общества, тогда как консервативное духовное руководство и силовые структуры делают ставку на сохранение прежней модели через давление и контроль. Это противоречие все сильнее раскалывает элиты и усиливает внутреннюю нестабильность.

Внешнее давление в свою очередь не исчезает, а приобретает новые формы. Недавнее решение администрации Трампа ввести 25-процентные пошлины против стран, продолжающих торговлю с Ираном, означает качественное расширение санкционного поля. Теперь под ударом не только нефтяной сектор, но и вся ненефтяная внешняя торговля, ставшая для Тегерана одним из немногих источников валютных поступлений. Это усиливает уязвимость торгового баланса, подрывает приток валюты и увеличивает давление на риал, который уже давно является не только экономическим, но и психологическим индикатором будущего.

В результате протесты в Иране все меньше выглядят как разрозненные вспышки недовольства и все больше приобретают характер глубинного кризиса политико-экономической модели. Даже если текущая волна будет подавлена, сама динамика – сочетание социального разочарования, экономического давления и утраты легитимности делает нестабильность в Иране все более затяжной и труднообратимой.